Лобсанг Рампа ИСТОРИЯ РАМПЫ

Глава 3

В России.

       Пыльная дорога была сплошь покрыта выбоинами. Мы проезжали мимо женских бригад, которые под присмотром вооруженных надзирателей вручную засыпали самые глубокие выбоины камнями. Солдаты выкрикивали в их адрес похабные шутки, делали непристойные жесты.
       Миновав жилой район, мы ехали все дальше, пока не подкатили к нескольким довольно мрачным на вид зданиям, похожим на тюрьму. Грузовик, не останавливаясь, заехал в мощеный булыжником внутренний двор. Кругом не было ни души. Солдаты начали встревожено оглядываться по сторонам. Но как только водитель заглушил мотор, сразу стал слышен жуткий гвалт, крики людей и яростный собачий лай. Мы с солдатами поспешили к месту, откуда доносился весь этот шум. Пройдя через открытую дверь в высокой каменной стене, мы увидели обнесенный сеткой вольер, в котором находилось около полусотни здоровенных овчарок. Один из столпившихся у вольера солдат принялся взахлеб рассказывать о том, что здесь произошло. Озверевшие от человеческой крови псы загрызли и сожрали двух смотрителей. Толпа вдруг заколыхалась, раздалась в стороны, и у меня на глазах высоко вскарабкавшийся на сетчатую ограду третий смотритель вдруг разжал пальцы и рухнул в самую гущу собачьей своры. Раздался страшный вопль, от которого кровь застыла в жилах, а потом только жадное урчание сбившихся в кучу собак. Ефрейтор оглянулся на меня:
       - Эй, ты! А ты ведь сможешь справиться с собаками. - Он повернулся к стоявшему рядом солдату и приказал: - Попроси товарища капитана подойти сюда. Скажи, что у нас есть человек, который утихомирит собак.
       Солдат поспешил прочь, а я чуть не лишился чувств от страха. Я? Почему это как трудности и опасности, так всегда я? Но присмотревшись к собакам, я подумал: "А почему бы и нет?" Этим псам по свирепости далеко до тибетских овчарок; к тому же от солдат исходит сильный запах страха перед собаками, вот те на них и бросаются.
       Сквозь почтительно расступившуюся толпу к нам подошел нагловатого вида капитан. Не доходя несколько футов, он остановился, смерил меня взглядом, и по лицу его промелькнула презрительная усмешка.
       - Тьфу, ефрейтор, - высокомерно сказал он. - Так что тут у нас? Невежественный местный священник?
       - Товарищ капитан, - сказал ефрейтор. - Наши собаки не стали бросаться на этого человека, а Серж отгрыз руку у нарушителя и принес ему. Пошлите его в вольер, товарищ капитан.
       Некоторое время капитан, нахмурившись, возил сапогами в пыли и сосредоточенно грыз ногти. Наконец он поднял глаза на нас:
       - Так я и сделаю. Москва требует, чтобы я не убивал больше собак, но и не говорит, что с ними делать, когда те звереют от крови. А если этого загрызут, посчитаем, что произошел несчастный случай. Если же он останется жив, хотя вряд ли, мы его наградим.
       Он походил немного, поглядывая на собак, грызущих кости троих убитых и сожранных смотрителей, потом повернулся к ефрейтору и сказал:
       - Займись этим, ефрейтор. Если у него получится, станешь сержантом. - И с этими словами он быстро зашагал прочь.
       Ефрейтор на мгновение замер, широко раскрыв глаза.
       - Я сержант? Мужик! - обратился он ко мне, - утихомирь только этих псов, и все пограничники станут твоими друзьями. Заходи.
       - Товарищ ефрейтор, - попросил я, - пусть эти три собаки зайдут туда вместе со мной. Они знают меня и знают этих псов.
       - Так и быть, - ответил он. - Идем со мной, приведем их.
       Мы вернулись к прицепу. Там я приласкал этих трех собак, позволил им облизать себя, пометить своим запахом. Затем вместе с вьющимися у ног собаками я подошел к запертому входу в вольер. На случай, если какой-нибудь пес вырвется на волю, вход охраняли двое вооруженных солдат. Дверь чуть приоткрылась, и меня грубо втолкнули внутрь.
       Собаки ринулись на меня со всех сторон, но, завидев оскаленные пасти трех "моих" псов, большинство потеряло охоту подходить слишком близко. Лишь один здоровенный свирепый пес, по-видимому вожак, взлетел в прыжке, целясь мне в горло. Но я был к этому готов и, шагнув в сторону, нанес ему резкий удар по шее приемом дзюдо (или каратэ, как его сейчас называют). Пес замертво рухнул на землю, и его мгновенно покрыла живая масса обезумевших, дерущихся собак, так что я еле успел отскочить в сторону. Лязг челюстей и урчание были чудовищны.
       Совершенно безоружный, без всякой защиты я немного постоял, направляя на собак только добрые и дружелюбные мысли, говоря в душе, что я их нисколько не боюсь и что я теперь их повелитель. Собаки повернулись ко мне, и на какой-то момент меня охватило омерзение при виде обглоданного скелета их недавнего вожака. Теперь все собаки смотрели на меня. Я сел на землю и пожелал, чтобы они сделали то же самое. Они расселись передо мной полукругом, вытянув вперед лапы, лениво свесив языки и виляя хвостами.
       Я встал и подозвал Сержа. Положив руку ему на голову, я громко произнес:
       - Теперь ты, Серж, будешь вожаком всех этих собак. Ты будешь слушаться меня и следить за тем, чтобы слушались остальные.
       Из-за ограды вольера внезапно грянули аплодисменты. А я и думать забыл о солдатах! Оглянувшись, я увидел, как они приветственно машут мне руками. Капитан с сияющей от радости физиономией подошел к сетке и крикнул:
       - Вытащи оттуда трупы смотрителей или то, что от них осталось.
       Я понуро подошел к первому телу, представлявшему собой рваное кровавое месиво с обглоданными ребрами, и потянул за руку, но рука отвалилась от плеча. Тогда я взялся за голову трупа и потащил его к выходу с волочащимися по земле внутренностями. Послышался вздох ужаса, и я увидел, что Серж идет рядом, держа в пасти оторванную руку. С огромным трудом я выволок все три тела, вернее то, что от них осталось. Затем, уже в полном изнеможении, я подошел к воротам и был выпущен из вольера.
       Передо мной вырос капитан.
       - Ты воняешь! - сказал он. - Почистись, смой грязь после возни с трупами. Останешься здесь на месяц присматривать за собаками. Через месяц они вернутся в свои патрульные наряды, и ты свободен. Ты будешь получать жалованье ефрейтора.
       Тут он повернулся к моему ефрейтору и добавил:
       - Как я и обещал, с этой минуты ты сержант.
       И он зашагал прочь, явно довольный тем, как все закончилось.
       Сержант просиял.
       - Да ты настоящий волшебник! Никогда не забуду, как ты прикончил этого пса. Никогда не забуду, как капитан тут прыгал, снимая все на пленку. Ты сам себе здорово удружил. Когда у нас в прошлый раз взбунтовались собаки, мы потеряли шесть человек и сорок собак. Москва тогда крепко дала капитану по шее и пригрозила наказать еще круче, если потери собак не прекратятся. Так что к тебе он будет благоволить. Тебя возьмут к нам на довольствие. А мы вопросов не задаем. Только ты и в самом деле воняешь, капитан верно сказал. Говорил я Андрею, что он обжора и от него вечно воняет. А теперь, глядя на его потроха, вижу, что был прав.
       Я был настолько измучен, что у меня не было сил ужаснуться его черному юмору.
       Завидев меня в столовой, солдаты оглушительно загоготали и что-то сказали сержанту. Тот тоже взревел от хохота и поспешил ко мне.
       - Хо! Хо! Товарищ поп, - заорал он с буйным весельем в глазах. - Они говорят, что на тебе столько внутренностей Андрея, что теперь, после его смерти, тебе полагается отдать все его вещи. Родственников у него нет. Пока ты будешь у нас, мы будем называть тебя товарищ ефрейтор Андрей.
       Все, что принадлежало ему, теперь твое. К тому же ты выиграл мне много денег, когда я побился за тебя об заклад у вольера. Теперь ты мой друг.
       Сержант Борис был в душе совсем неплохим парнем. Неотесанный грубиян, без какого-либо намека на образование, он все же очень дружелюбно относился ко мне в благодарность за повышение по службе, - "иначе я на всю жизнь остался бы ефрейтором", говаривал он, - и за крупный денежный выигрыш, полученный благодаря мне. Многие говорили, что в вольере у меня нет никаких шансов выжить. Борис это услышал и сказал:
       - Мой человек что надо. Вы бы его видели, когда мы спустили на него собак. Он даже не шевельнулся. Сидел, как изваяние. Собаки приняли его за своего. Он и в этой своре быстро наведет порядок. Вот увидите!
       - На что ставишь, Борис? - крикнул кто-то.
       - Твое трехмесячное жалованье, - сказал Борис.
       В конечном счете он получил в качестве выигрыша сумму, равную его жалованью примерно за три с половиной года, и был мне за это весьма благодарен.
       В ту ночь, после очень сытного ужина, поскольку пограничники жили хорошо, я заснул в теплом домике рядом с собачьим вольером. Матрас был плотно набит сеном, а солдаты раздобыли для меня новые одеяла. У меня были все основания благодарить своих учителей, давших мне такое понимание звериной натуры.
       С первыми лучами солнца я оделся и вышел к собакам. Мне показали, где хранится их корм, и я увидел, что их по-настоящему хорошо кормят. Они сбежались ко мне, виляя хвостами, и то одна, то другая, становясь на задние лапы, клала передние мне на плечи. При этом я как-то раз случайно оглянулся и увидел капитана, разумеется, за оградой, который наблюдал за происходящим.
       - А, священник, - сказал он. - Я только подошел взглянуть, почему собаки ведут себя так тихо. Во время кормежки всегда были бешеные драки, а смотритель стоял в сторонке и швырял этой своре куски мяса, глядя, как псы грызутся за каждый кусок. Я не буду задавать тебе вопросов, священник. Дай мне слово, что пробудешь здесь четыре-пять недель, пока всех собак не увезут, и все тут будет в твоем распоряжении, а сам ты можешь ходить в город когда захочешь.
       - Товарищ капитан, - ответил я, - я охотно дам вам слово, что пробуду здесь, пока всех собак не увезут. А потом я пойду своей дорогой.
       - Еще одно дело, священник, - сказал капитан. - Во время следующей кормежки я принесу кинокамеру и сниму это на пленку для начальства, чтобы те увидели, какой порядок мы навели с собаками. Ступай к интенданту, возьми у него новый ефрейторский мундир, и если найдешь себе каких-нибудь помощников, пусть как следует вычистят вольер. Если они побоятся, сделаешь это сам.
       - Лучше я сделаю это сам, товарищ капитан, - ответил я, - собаки не будут так нервничать.
       Коротко кивнув, капитан зашагал прочь, не скрывая удовольствия от того, что сможет показать, как он управляется с кровожадными псами!
       Три дня я не отходил от вольера дальше, чем на сотню ярдов. Эти люди были горячи на руку, им ничего не стоило открыть пальбу по кустам, "на случай, если там скрываются шпионы", как они это называли.
       Три дня я отдыхал, восстанавливая силы и общаясь с людьми. Узнавал поближе их самих, их нравы. Андрей был примерно одинакового со мной телосложения, так что его одежда мне вполне подходила. Но все его вещи пришлось не один раз стирать, поскольку к чистюлям он не относился. Довольно часто ко мне подходил капитан и пытался втянуть в разговор, но хотя он, казалось, проявлял искренний интерес и доброжелательность, мне приходилось строго выдерживать роль простого священника, который знал толк только в Священных книгах буддизма и собаках! А уж он вовсю высмеивал религию, говоря, что нет ни загробной жизни, ни Бога, вообще ничего, а есть только Отец Сталин. Я же ограничивался цитатами из Священных книг, никогда не выходя за рамки познаний, которых можно ожидать от бедного деревенского священника.
       При одном таком разговоре присутствовал Борис, прислонясь к собачьему вольеру и лениво жуя травинку.
       - Сержант, - раздраженно крикнул капитан, - этот поп, кроме своей деревни, ничего не видел. Повози его по городу. Возьми его с собой в наряд в Артем и Раздольное. Покажи ему жизнь. Он только и знает, что о смерти, и думает, что это и есть жизнь.
       Он сплюнул, закурил контрабандную сигарету и вразвалку пошел прочь.
       - В самом деле, поехали. Ты так долго просидел со своими собаками, что сам становишься на них похож. Хотя должен признать, что ты научил их уму-разуму. К тому же ты выиграл мне целую кучу денег. Я ног под собой не чую от радости, поп, и пока я не помер, я должен все потратить.
       Подойдя к машине, он сел в кабину и дал мне знак сесть рядом. Он завел мотор, включил передачу, выжал сцепление, и мы с ревом покатили по узким улицам Владивостока, подпрыгивая на ухабах. Внизу, в бухте, стояло множество кораблей, мне и в голову не приходило, что их так много на свете.
       - Слушай, поп, - сказал Борис, - на всех этих судах трофейные грузы. Это все товары, которые предназначались американцами по лэндлизу совсем другой стране. Они думают, что товары захвачены японцами, а мы отправляем их по железной дороге (Транссибирской магистрали) в Москву, где партийное начальство думает, что отбирает себе самое лучшее. А самые лакомые кусочки отбираем себе мы, потому что у нас свой уговор с портовиками. Мы смотрим сквозь пальцы на их плутни, а они - на наши. У тебя были когда-нибудь часы, поп?
       - Нет, - ответил я. - В жизни у меня было очень мало своих вещей. А время я узнаю по солнцу и длине теней.
       - Будут у тебя часы, поп! - Борис прибавил газу, и вскоре мы уже катили вдоль борта стоящего у причальной стенки сухогруза. Судно сплошь было покрыто потеками ржавчины и поблескивало искорками засохшей морской соли. Дорога, огибавшая бухту Золотой Рог, была долгой и утомительной. Портовые краны, мощно взмахивая длинными стрелами, выгружали товары, прибывшие со всех концов света. Орудуя грузовыми сетями, подтягивая тросы, люди кричали и махали руками. Выскочив из машины и таща меня за собой, Борис помчался вверх по сходням.
       - Нам нужны часы, капитан, - рявкнул он первому попавшемуся человеку в морской форме. - Часы, наручные.
       Появился человек, у которого на форме было больше позументов, чем у остальных, и жестом пригласил нас к себе в каюту.
       - Часы, кэп, - снова рявкнул Борис. - Одни ему, и еще две пары мне. Хочешь сойти на берег, кэп? На берегу весело. Делай что хочешь. Девочки, выпивка - мы мешать не станем. Нам нужны часы.
       Капитан улыбнулся и налил нам выпить. Борис, крякнув, выпил свою порцию, а я отдал ему мою.
       - Он не пьет, кэп. Это поп, который стал собачьим надзирателем, правда, хорошим надзирателем. Словом, хороший мужик, - сказал Борис.
       Капитан полез под койку и вытащил оттуда коробку. Открыв ее, он выложил около дюжины наручных часов. Не успел я глазом моргнуть, как Борис схватил две пары золотых часов и, даже не заводя их, надел на оба запястья.
       - Бери часы, поп, - скомандовал он мне. Я протянул руку и взял себе хромированные.
       - Эти часы лучше, - сказал капитан. - Это нержавеющая сталь, водонепроницаемая "Омега", эти часы намного лучше.
       - Спасибо, капитан, - ответил я. - Если вы не против, я буду полагаться на ваш выбор.
       - Теперь мне совершенно ясно, что ты рехнулся, - сказал Борис. - Берешь стальные, имея возможность взять золотые!
       Я рассмеялся и ответил:
       - Сталь для меня в самый раз. Ты ведь сержант, а я всего лишь ефрейтор, да и то на короткое время.
       С корабля мы отправились на подъездные пути Транссиба. У платформ суетились бригады рабочих, грузя на них отборные товары с кораблей. Отсюда для этих вагонов начиналась дорога в Москву длиною в шесть тысяч миль. Пока мы там стояли, один из поездов тронулся с места. Два локомотива, по пяти колесных пар в каждом, потащили длинный хвост разномастных вагонов. Эти громадины были хорошо ухожены, и паровозные бригады, должно быть, относились к ним как к живым существам.
       Борис повел машину вдоль путей. Повсюду стояла охрана, вооруженные люди в специальных канавах осматривали проезжающие вагоны снизу в поисках безбилетников.
       - Вы, похоже, очень боитесь, как бы кто-нибудь не проехал в поезде нелегально, - сказал я, - не могу понять, почему. Что плохого в том, чтобы позволить людям подъехать зайцем?
       - Эх ты, поп, - грустно заметил Борис, - не знаешь ты жизни, как сказал капитан. В наши города пытаются пробраться враги партии, саботажники и шпионы капитализма. Ни один порядочный русский не отправится в дорогу, пока не получит указания своего комиссара.
       - А много таких, которые пытаются ездить зайцем? И что вы с ними делаете, когда они вам попадаются?
       - Что делаем? Да убиваем, конечно! Здесь зайцев не так уж много, а завтра я возьму тебя с собой в Артем. Вот там ты увидишь, как мы расправляемся с подрывными элементами. Паровозные бригады, поймав такого зайца, связывают ему руки, накидывают петлю на шею и сбрасывают с поезда. Правда, на путях потом остается настоящее месиво, к которому сбегаются волки.
  &njspz&nbst;&nbcp;&lbsp Боршuрепко прагмулся на(воаител|ском сиденье, пшИстакьнм всмирфиваясј в ползіщЄе мимо тяцело грsженуе вргоныn ‚дріе, qлпвно(Удареннъл тюкон, оm внхжално выпРямLлся и до отказ` впжбп пхдаль газ .(Lашина уВанслаум"впхрзд!и ОаогнаоА локомктив. К°уІо збтоpдозиў,Со°ис выпа»геулиз машйны, ссватбл$бвое`авУомаъ и спаяталсЯ г  борvЮ¬n ЗоеЗд невп°ооливо полз мЁьо, лязгач нр"сулкшх. Между0двуия вдгонаМи Пр®мейькнулd wеловеческая ригуша, и тцт ўе грэнсйа!вОРкпливая авТонатни_0очерздЬ> Тейо!щВалил®сю*¬а0зеалю мдвдг рельсаМи*&.bwp;&nfsp+  3fо`sp;&.bsp; -П®нал! - цлржесткующе щкизал Бnсмс, ДЕ«ая аккурвтную п`pубку на1прик{идс ПолууаҐцся(пятьдеqяв ури( яоп, у мбня на счеуу oятьдесят трh врдЈа!гоху¤арбъва. Мечегп йыло`еиу 2ам!ехаць*!ПожагІи, раж®бью я еду лицо$ wтобы(пе0сыло Неприятніх ўоярnсов.|br>&nrsp &nbsq;.jbsв;/lbsq;$nbsp; СЎЅтЁми сkкВвlи пн`пршсRавил dуло"двъюмари к гицу мхtтвеца`и нажро спухковющ$к`ю·ок®(Мстакит §а$сжзкi теперф гже аезг®ловый цpуП.$м№ Вхр­Улшсь в машину и уехвлм.|¦2.&nBsp:&nbs`;&nbqp9&lcsp;&obwp;&nfsp; J-`џ йикогдаkе ездЁл В Поезае,Бориі( ) скаг`и яn=в2:&nrsr &nbyp;glbsp;&nвуp;&fbsp; - Лбдно, - отвеТИЛ он, - завтра мы Џоеден в Афцем в прxличноШ пОезве< и rщ вдоволь насдотрИшьq.(У меня!Там Ґ±тЬ здлАдхчпуе дсужвй, х котоРямй я(uочі(oовидатьсы$теперь,0когди я стал сеТжантом~
&nbwp&nbqp; &nrsq; &fbsp;ЌЯ давнп уже$вынАшЁГал йdею тайкОм"проб°`ъьсЯ на к коЙmнибчжь Ко°абль и уллыть(в АмеРилу( ‚ ризгпаофе б"Борасом ч$Упомянул j"Єорабепьmых "oийцбх"®любой.
       Откинувшись на сиденье, Борис оглушительно расхохотался.
       - Ну и простофиля же ты, поп! - сказал он. - В миле от берега на борт судна поднимаются морские пограничники и проверяют документы всех членов экипажа. Потом все люки и вентиляционные каналы задраиваются, и во все отсеки закачивается отравляющий газ, в том числе и в спасательные лодки. Потом остается только собрать в кучу передохших реакционеров, которые не знали о такой проверке.
       Меня до глубины души поразило, с каким безразличием относились эти люди ко всему этому, словно к какой-то забаве, и я поспешно отказался от мысли тайком пробраться на судно!
       Вот я и во Владивостоке, но передо мной стояло возложенное на меня задание, и, как было сказано в Пророчестве, сначала я должен отправиться в Америку, затем в Англию и снова вернуться на американский континент. Проблема заключалась в том, как выбраться из этой части мира. Я решил как можно больше разузнать о Транссибирской магистрали, о том, где заканчиваются проверки и обыски, и чего можно ожидать на ее противоположном конце, в Москве.
       На другой день я пораньше покормил собак и позанимался с ними, а управившись, тронулся в путь вместе с Борисом и еще тремя пограничниками. Мы проехали миль пятьдесят до заставы, где трое пограничников должны были заменить троих других. Всю дорогу солдаты болтали о том, сколько "беглецов" они застрелили, и я уловил кое-какую полезную для себя информацию. Я узнал, в частности, с какого места прекращаются проверки, узнал, что, соблюдая достаточную осторожность, можно доехать до самой Москвы, не будучи пойманным.
       Главной проблемой йsдуЪженьги, Ѕтж онЗбЫлn яспк. Ч педрабаІлвбл dежsрствами вместо других!солдбт,леуениЕм бояьнЫх- и oо рҐъоМендаЦии`нетоЦоры} из них даfе0леуил зажитпхных gлеНов$Їартии"в"саМом$гnроде. Я,`как и все, нагедЫвался н` щуда Ё бсал свою долЮ из ниcрабйенмЄго добта п°к пeрнталЄе наpгpгзокые сжсвдты& Вхю своя$¦фобычу" я превращАы р руйлй. Я гжровилсч пхфесечьРосщhю ие"коНЦа в кжне¶*
'nbтp;&n#sp;/nbsp3jbsP:$оbsp;&jbsp; НрЁмешно пять недeль спуQтя(к`oитан сказай°мнд,(чТосжбак(скофО отпраBят"н`зАстдк». Ожифается лриегд ножмго кюниссаса, и`ю дойжзm уити отсїда до(Ґго oоївления.(Кн сзросил, Єуда яdсnбарр~щь идъИ& Хорошn`узнавdго$за(µто вреdo< я%оувбуиЛ:&nbsx; .bsx;&nвsx;&obsp;6n`гp:nb{p; - Я осъантсм$вж ВкЁдивоҐтоке,атов`рмщ панитаm.$МнезДеqю"поНtввилюсьF`$Nbrp; &fbcp;6nbsp&nbst;&~bsp; На дзо`лшвд ­ояжийас} нбqтnродзнносць.$<"r<&njwp&nbqp9&ncqp;6n2rp36nbcr+&Nвsp;Ќ- Ты`еоыденуuэать0ца`паежелы Љрвя/!Заўтта"же.|Rr>&Nbsp+&о"sp»&nbSh;¦nb{p;&ncsp9fnBsp; - Но товарищ капиzбн, мне$некуда идти, да и денег у меня нет, - сказал я.
       - Тебе дадут рубли, продукты, одежду и вывезут за пределы края.
       - Товарищ капитан, - настаивал я, - мне некуда идти. Я здесь много работал, и я хочу остаться во Владивостоке. Капитан был непреклонен.
       - Завтра мы отправляем людей к самой границе нашего района с Ворошиловским районом. Тебя отвезут туда и там оставят. Я дам тебе письмо, где будет сказано, что ты нам помогал и поехал туда с нашего разрешения. Тогда Ворошиловская милиция тебя не арестует.
       Это превосходило все мои надежды. Я как раз и хотел попасть в Ворошилов, потому что именно там я намеревался сесть на поезд. Я знал, что если смогу добраться на другой конец города, то буду в полной безопасности.
       На другой день вместе с целой группой солдат я забрался на борт быстроходного бронетранспортера, и мы с ревом понеслись по дороге в Ворошилов. Теперь на мне был приличный костюм, а большой рюкзак был набит всякими пожитками. Был у меня и сидор с продуктами. То, что костюм принадлежал убитому корабельному "зайцу, меня нисколько не смущало.
       - Не знаю, куда ты собрался, поп, - сказал Борис, - но капитан уже объявил, что это он обучил этих собак, так что тебе все равно пришлось бы уйти. Сегодня можешь переночевать на заставе, а с утра двинешься дальше.
       В ту ночь мне не спалось. Я смертельно устал от бесконечных скитаний. Смертельно устал постоянно жить бок о бок со смертью. Мне было невероятно одиноко жить среди совершенно чуждых мне людей, до такой степени противоречащих моему мирному образу жизни.
       Наутро, после плотного завтрака, я попрощался с Борисом и остальными, вскинул на плечи свой груз и тронулся в путь. Я преодолевал милю за милей, держась подальше от главной дороги, стараясь обойти Ворошилов стороной. Неожиданно у меня за спиной послышался рев мчащейся автомашины, потом взвизгнули тормоза, и мне в лицо уперлось дуло автомата.
       - Кто ты такой? Куда идешь? - прорычал хмурый ефрейтор.
       - Я иду в Ворошилов, - ответил я. - Вот у меня письмо товарища капитана Василия.
       Выхватив у меня письмо, он разорвал пакет и, нахмурив брови, углубился в чтение. Затем лицо его расплылось в широкой улыбке.
       - Мы только что расстались с сержантом Борисом, - сказал он. - Садись, мы подвезем тебя в Ворошилов и высадим, где скажешь.
       Вот досада, а я-то хотел обойти город сторонoй! Делать нечего, пришлось сесть в патрульную машину, и меня быстро отвезли в Ворошилов. Я вышел недалеко от управления милиции. Машина на полном газу понеслась в гараж, а я резво пошел вперед, стараясь до темноты пройти как можно дальше. Я собирался устроить привал поблизости от магистрали и понаблюдать за происходящим в течение суток, прежде чем забраться в какой-нибудь состав.
       Пассажирские поезда останавливались и проверялись в самом Ворошилове, а стоянка товарных была на самой окраине, вероятно, для того, чтобы местные жители не видели, скольких "зайцев" пристреливают на месте. После долгих наблюдений я решил, что мой единственный шанс в том, чтобы вскочить на отходящий поезд.
       На вторую ночь к станции подошел очень подходящий для меня состав, груженый, как подсказывал мне опыт, товарами по лендлизу. Такого случая упускать нельзя, подумал я, и осторожно двинулся вдоль путей, заглядывая под вагоны, проверяя, закрыты ли двери, открывая те, на которых не было замков. Время от времени раздавался выстрел и глухой стук падающего тела. Собак здесь не использовали из опасения, что они могут погибнуть под колесами. Я вывалялся в грязи, постаравшисФ hсначкаться, иак тмльло!мпг. Навоиу не!пришгn в„з®‹мву заaлюпщтьпа состаb, вРН#Ёх вниьаэие былo ниправлннп`Іолько н` вАгоны.(Б ч, кеоа пл уржм`nа`вагонами, думал*&nqsp{&kbуx?6nbsp;&jbsr;&nbsрz'nbsp; УДоcлдтўофиврись рйзсльтръаои обысиа, охраннмbй ушли %рочь. Э боком"подк`Тился к(гутпМ и нлалтлЎмевdу jолнщани врбюна.`Врм!ї бысrро вскгpабкался на(юqь коыеснОй пбъы и прЁвыздл паготовл­ннуѕ кефе иу!к ІястузиЮщей навтшине."Закрепивdд°угпй кnmeц веревки, Я нривwеал"гебя к дмиэу"вау®на - в цОn0Джинсувенном лоложении, гмзЂобнаружить меэя сылп!невозм®жMо& К нцоис п гмтnвипся целый`месыц&"Пкезз`руВкюм тронулся сме±rаl т к что "ччrь не вывайиkсЮ нж землю, и, Єак я предвидел, гдоль сощТааа проехал"на(амльШоЙ скорости д¦ап с лрожекряркд и тооруженныии!Охрайниками, которые приглядывались к осям. Я подтянулся как можно плотнее к днищу вагона, чувствуя себя так, словно стою нагишом в женском монастыре! Джип промчался вперед, развернулся и поехал обратно, уносясь прочь с моих глаз и из моей жизни. Состав с лязгом покатил дальше. Миль пять или шесть я с мрачной решимостью висел все в том же неудобном положении, затем, убедившись, что опасность миновала, я потихоньку отвязал веревку и довольно удобно уселся на кожухе оси.
       Некоторое время я отдыхал, стараясь вернуть чувствительность затекшим и изболевшимся конечностям. Потом очень медленно и осторожно я пробрался в конец вагона и ухватился за стальной брус. С полчаса я просидел на узле сцепки, потом, встав во весь рост на этом шатком подножии, я подтянулся на руках и вслепую вскарабкался на крышу вагона. Было уже совсем темно, лишь слабо светили звезды. Луна еще не взошла, и я знал, что должен как можно быстрее пробраться внутрь вагона, чтобы кто-нибудь из поездной бригады не заметил меня в свете сибирской луны. Стоя на крыше, я обвязался одним концом веревки, другой конец пропустил через балку каркаса вагонной крыши и осторожно скользнул вниз, понемногу стравливая веревку. Колотясь и царапаясь об острые выступы, я вскоре открыл дверь вагона с помощью ключа, раздобытого с этой целью еще во Владивостоке. Один ключ подходил ко всем вагонным замкам. Отодвинуть дверь оказалось немыслимо тяжело, потому что я болтался вдоль борта вагона, словно маятник, но первые лучи восходящей луны подстегнули меня, дверь наконец открылась, и я устало заполз внутрь. Отвязав свободный конец веревки, я стал дергать и тащить, пока вся она не оказалась у меня в руках. Дрожа от изнеможения, я плотно закрыл дверь и рухнул на пол.
       Два или три дня спустя - в такой ситуации всегда сбиваешься со счета - я почувствовал, как состав замедляет ход. Бросившись к двери, я чуть приоткрыл ее и выглянул наружу. Кругом был только снег, и я поспешил на другую сторону. Поездная охранагнўлауь за гpулпой"беглецов, ОчхвИдн®, проходи«а болььая оегава. Схўатив ямfиткк,`Я bыoрыгнул)Ёз вагона в&снбб> Вйлыя0мНдду Кnгесами,`я ст`°а«sя$соbeршенно"збпутарь уbоа"сkед» ПОка я был Эъим eанэт, Сnстсв трж­улся0с места. И$я ЋучаЅmно0ухвауипсЭ за(пзрвсю жн облеdеневштю pцепкг&"Пж чистому жежениъ$мне удалЮрь пбхвбєить`сцеплу обеимируками иўя повис на0ней, голтия*Нобими, но`нбкжиданныйaрывюъ со№Тўbа`нжноc мне заценишьбя и°эnгади*0НА`меня нсФвинулйсь!ещЕ двое,кдшн с желҐзным паутомв руЄасn еРігоб m с разбиrОЛ бутыгк®й. Дпя человбЄ !х мпей!o®дготовЄnЙ они не лрЕ утаалпли рерЬ…Чпмй кпахнощти, и э дпволМню бястPз!сазкаужИл!их. ЖдeсЬ царил оаккнджтэсЛзЙn б«ажарзм!су`нмвмлся$сhпЮiд©8Ёб. Теперь, кмзда(ю(избип(их,$онМ стали"мОйои"рлугаlи.јbz>&nfsp».sp&djsR;fNrrp; &nbsq; *Эжжт аавмн кез8зерно¬кютотпн`мы ели сырыь. Мыя питья ¬ы соаирдли сйдг л©бо ®рл мъврги ±lсульвк ±(асeбепта. Согpбться нам(быко mечнм, нnтому wтю у н`б`Не аылк вопгив`, да И л®бздэац6бРшгажа сразу$зрметила быдщмок. мне-то холод аыл не особенно$сфрашен, г цекюкек сО4уломапной шікой®днажды ночью заМешз насмерцю, и наьпришлюсь выбросhть`ебо чердз$борт(плавформы.
&nb3p3&оbsp;&Nbsp;~b3p;&nbwp;nbsp;Ќ СИбирь - это не одни лишь снега. Местами она покрыта горами, похожими на канадские Скалистые горы, в других местах она так же зелена, как Ирландия. Но сейчас нам сильно докучал снег, ибо худшего времени года для путешествий нельзя было и придумать.
       От зерна, которое мы ели, нам стало плохо, животы у всех вздулись, началась сильнейшая дизентерия, и мы от нее так ослабели, что с трудом соображали, на каком находимся свете. Наконец дизентерия отступила, но теперь в нас вцепились острые когти голода. С помощью веревки я спустился к буксам и наскреб немного смазки. Мы стали ее есть, испытывая жуткие позывы к рвоте.
       А состав катил все дальше. Обогнув озеро Байкал, мы приближались к Омску. Здесь, как я знал, его отведут на запасные пути и переформируют, поэтому мне надо спрыгнуть с поезда до въезда в город и вскочить на другой, уже переформированный состав. Нет смысла подробно рассказывать обо всех перипетиях, связанных с пересадкой с одного поезда на другой, но мне, в компании с каким-то русским и китайцем, удалось в конечном счете забраться в скорый товарный поезд, идущий в Москву.
       Состав был в хорошем состоянии. Мой тщательно оберегаемый ключ открыл дверь вагона, и мы под покровом безлунной ночи забрались внутрь. Вагон был загружен до отказа, так что мы протиснулись с немалыми усилиями. В кромешной темноте мы не могли разглядеть, каков характер груза. Зато утром нас ожидал приятный сюрприз. Мы вконец изголодались, а тут в углу вагона я обнаружил посылки Красного Креста, которые явно не дошли до места назначения, а были "реквизированы" русскими. Теперь мы зажили на славу. Шоколад, консервы, сгущенное молоко, словом, все. В одной посылке мы даже нашли небольшую плитку с запасом твердого бездымного топлива.
       Обследуя тюки, мы обнаружили в них целые кипы одежды и других товаров, награбленных в магазинах Шанхая. Там были фотоаппараты, бинокли, часы. Мы подобрали себе приличную одежду, поскольку на нашу собственную было уже страшно смотреть. Больше всего мы нуждались в воде и были вынуждены соскребать снег с наружных выступов вагона.
       Спустя четыре недели и шесть тысяч миль после того, как я покинул Владивосток, состав подходил к Ногинску, примерно в тридцати или сорока милях от Москвы. Мы втроем посовещались и решили, что поскольку поездные бригады оживились - мы все чаще слышали их шаги по крышам, - нам разумнее всего будет спрыгнуть с поезда. Мы тщательно осмотрели друг друга, чтобы убедиться, что не вызываем подозрений своим видом, и хорошенько запаслись продуктами и "ценностями" для обмена. Китаец прыгнул первым, и, захлопывая за ним дверь, я услышал винтовочный выстрел. Три или четыре часа спустя выпрыгнул русский, а получасом позже и я.
       Я побрел в темноте, довольно точно зная дорогу, потому что русский, уроженец Москвы, которого отправили в сибирскую ссылку, хорошенько нас натаскал. К утру я прошел добрых двадцать миль, и мои ноги, которым крепко досталось в концлагерях, сильно разболелись.
       Зайдя в столовую, я предъявил документы ефрейтора пограничных войск. Это были документы Андрея; мне сказали, что я могу забрать все его пожитки, но никому и в голову не пришло добавить: "За исключением его документов и удостоверения личности". Официантка засомневалась и позвала стоявшего у входа милиционера. Он подошел, и начался долгий разговор. Нет, у меня нет продуктовой карточки, я по невнимательности забыл ее во Владивостоке, а ограничения в продовольствии пограничников не касались. Повертев в руках мои бумаги, милиционер сказал:
       - Придется вам покупать продукты на черном рынке, пока не получите новую карточку. А они сначала свяжутся с Владивостоком. С этими словами он повернулся и пошел прочь. Официантка пожала плечами.
       - Ешьте что хотите, товарищ, но вам это обойдется в пять раз дороже.
       Она подала мне немного черного кислого хлеба и какие-то омерзительные на вид и еще более омерзительные на вкус макароны. По-своему поняв мои жесты, означавшие "питье", она принесла какую-то жидкость, от которой я чуть не свалился с ног на месте. С первого глотка я подумал, что меня отравили. Этого мне вполне хватило, но официантка взяла с меня деньги даже за воду, одним духом допив оставленное мною гнусное пойло.
       При выходе меня поджидал милиционер. Пристроившись рядом, он зашагал вместе со мной.
       - Вот идешь ты пешком, товарищ, да еще с рюкзаком за плечами, - что-то тут не так. Не отвести ли мне тебя в милицию на допрос? Или, может, у тебя найдется лишняя пара часов, чтобы я забыл о своем долге?
       Молча порывшись в кармане, я достал часы, одни из тех, что стащил в поезде. Милиционер взял их, окинул взглядом и сказал:
       - Москва прямо по дороге. Держись подальше от шоссе, и все будет в порядке.
       И отвернувшись, он зашагал прочь.
       А я побрел по проселкам, обходя десятой дорогой милиционеров, которым вдруг тоже вздумалось бы потребовать у меня часы. У меня возникло впечатление, основанное на собственном опыте, что у русских просто какая-то неудержимая страсть к часам. Многие даже не могли определить по ним время, но сам факт обладания часами приносил им некое необъяснимое удовлетворение. Какой-то изнуренного вида человек, ковылявший передо мной, неожиданно зашатался и упал ничком в грязь придорожной обочины. Прохожие шли дальше, даже не оглядываясь на него. Я было двинулся в его сторону, но какой-то старик пробормотал у меня за спиной:
       - Товарищ иностранец, осторожно. Если вы к нему подойдете, милиция решит, что вы хотите его ограбить. Он все равно уже мертв. Голод. Здесь от этого каждый день умирают сотни людей.
       Поблагодарив его кивком, я пошел прямо. Это страшное место, думал я, где никто не протянет друг другу руку помощи. Должно быть, это потому, что у них нет религии, которая наставляла бы их добру.
       Эту ночь я провел у полуразрушенной стены заброшенной церкви. Вокруг меня спало еще человек триста. Рюкзак был у меня вместо подушки, и глубокой ночью я почувствовал, как чьи-то руки воровато пытаются развязать шнурки. Быстрый удар предполагаемому вору по шее, и тот, хватая ртом воздух, откатился в сторону. Больше в ту ночь меня никто не потревожил.
       Утром я купил себе кое-какую снедь на государственном черном рынке, поскольку в России черным рынком управляет Государство и пошел дальше. Еще в поезде русский посоветовал мне выдавать себя за туриста и повесить на шею фотоаппарат (украденный в том же поезде). Пленки у меня не было, да в то время я едва ли мог бы отличить переднюю крышку фотоаппарата от задней.
       Вскоре я добрался до центральной части Москвы, того района, который обычно показывают туристам, ибо обычный турист никогда не видит "задворок", - грязи, нищеты и смерти на узких улочках трущоб. Передо мной текла Москва-река, и я какое-то время шел вдоль набережной, пока не свернул на Красную площадь. Ни Кремль, ни Мавзолей Ленина не произвели на меня никакого впечатления. Я слишком привык к величию и сияющему великолепию Поталы. Недалеко от входа в Кремль стояла в ожидании небольшая группа людей, безучастных, неряшливо одетых, похожих на пригнанный откуда-то скот. Из ворот со свистом вынеслись три огромных черных автомобиля и, проехав через площадь, скрылись в лабиринте улиц. Люди угрюмо посмотрели на меня, а я чуть приподнял фотоаппарат. Внезапно страшная боль пронзила мне голову. На секунду мне показалось, что на меня обрушился целый дом. Я упал на землю, а фотоаппарат разлетелся вдребезги.
       Надо мной возвышались советские охранники; один из них методично и бесстрастно стал бить меня ногой по ребрам, заставляя встать. Я был наполовину оглушен и не мог подняться самостоятельно, поэтому двое милиционеров наклонились и, грубо встряхнув, поставили мен на ноги. Они выпалили сразу целую кучу вопросов, но говорили они с таким "московским акцентом" и такой скороговоркой, что я не понял ни слова. Наконец, устав задавать вопросы, не получая никакого ответа, они повели меня по Красной площади - по одному с каждой стороны и один позади, чувствительно упираясь мне в спину дулом револьвера.
       Мы остановились перед угрюмого вида зданием и вошли в дверь, ведущую в полуподвал. Меня грубо столкнули - вернее было бы сказать, швырнули - вниз по ступеням в небольшое помещение. За столом сидел офицер, у стены стояли двое вооруженных охранников. Старший милиционер из тех, кто привел меня сюда, что-то долго и путано объяснял офицеру, поставив перед ним на пол мой рюкзак. Офицер выписал нечто похожее на квитанцию в получении меня и моих вещей, после чего милиционеры ушли.
       Меня грубо втолкнули в другую комнату, очень просторную, и поставили перед большим столом с двумя охранниками по бокам. Чуть позже в комнату вошли трое, сели за стол и перерыли содержимое моего рюкзака. Один вызвал звонком помощника и отдал ему фотоаппарат, что-то скомандовав резким тоном. Человек повернулся и вышел, неся безобидную фотокамеру так осторожно, словно это была бомба, готовая вот-вот взорваться.
       Они продолжали задавать мне вопросы, которых я не понимал. Наконец они вызвали переводчика, потом еще одного, потом следующего, пока не выяснилось, что никто не может со мной объясниться. Меня раздели донага и подвергли врачебному осмотру. Каждый шов на моей одежде был осмотрен, а некоторые даже распороты. Наконец мне швырнули мою одежду обратно, но уже без пуговиц, пояса и шнурков. По команде охранники выволокли меня из комнаты, прихватив одежду, и повели по бесконечным коридорам. Обутые в войлочные шлепанцы, они шагали совершенно беззвучно, не разговаривая ни со мной, ни друг с другом. Пока мы так шли, внезапно раздался леденящий душу крик, и стих, вздрагивая в неподвижном воздухе. Я непроизвольно замедлил шаг, но шедший позади охранник с такой силой ударил меня по плечу, что я думал, у меня сломается шея.
       Наконец мы остановились перед красной дверью. Охранник отпер замок, и от резкого толчка я полетел вниз головой по трем каменным ступенькам. В камере было темно и очень сыро. Размером она была примерно шесть на двенадцать футов, на полу валялся грязный вонючий матрас. Не знаю, сколько я просидел в темноте, все сильнее страдая от голода и раздумывая над тем, почему человечество по своей природе так жестоко.
       Прошло очень много времени, пока мне наконец не был подан кусок кислого черного хлеба и маленькая кружка противной на вкус воды. Молчаливый охранник жестом велел мне выпить воду сразу же. Едва я сделал один глоток, как он выхватил кружку у меня из рук, выплеснул воду на пол и вышел. Дверь беззвучно закрылась. Не слышно было ни малейшего шума, лишь изредка доносились ужасные крики, которые кем-то быстро и безжалостно подавлялись. Время ползло вперед. Я грыз черную хлебную корку. Я был голоден и думал, что смогу съесть все что угодно, но этот хлеб был ужасен; он вонял так, словно его выудили из выгребной ямы.
       Прошло еще много времени, так много, что я уже испугался, что обо мне забыли, и ко мне в камеру молча вошли вооруженные охранники. Не было сказано ни слова; они жестом велели мне следовать за ними. Не имея иного выбора, я так и сделал, и мы снова пошли по бесконечным коридорам. Временами мне казалось, что мы кружим по одним и тем же переходам, чтобы усилить мое напряжение и тревогу. Наконец меня ввели в длинную комнату, в одном конце которой была ярко побеленная стена. Охранники, грубо заломив мне руки, сковали их наручниками и поставили лицом к белой стене. Довольно долго ничего не происходило, потом кто-то включил мощные, беспощадно слепящие лампы, направленные так, чтобы их свет отражала белая стена. Даже зажмурившись, я почувствовал в глазах боль, как от ожога. Охранники надели темные очки. Свет бил мощными волнами. Чувство было такое, словно в глаза мне всаживали иголки.
       Тихо открылась и закрылась дверь. Потом скрип стульев и шелест бумаги. Тихий разговор вполголоса, из которого я ничего не понял. А потом - удар прикладом по спине, и начался допрос. Почему у меня был фотоаппарат без пленки? Откуда у меня документы пограничника из Владивостока? Как? Почему? Когда? Час за часом одни и те же дурацкие вопросы. Свет горел, пронизывая мне голову слепящей болью. Удар прикладом, если я отказывался отвечать. И короткая передышка каждые два часа, когда сменялись охранники и следователи, ибо охранники тоже уставали от яркого света.
       После часов, казавшихся бесконечными, но которых на самом деле вряд ли прошло больше шести, я рухнул на пол. Охранники принялись равнодушно колоть меня штыками. Встать на ноги со связанными за спиной руками было очень трудно, но я делал это опять и опять. Когда я терял сознание, на меня ведрами выплескивали сточную воду. Час за часом продолжался этот допрос. Мои ноги начали отекать. Колени стали толще бедер, так как жидкости организма стекли вниз и перенасытили ткани ног.
       Одни и те же вопросы, одна и та же жестокость. Шестьдесят часов на ногах. Семьдесят часов. Глаза застилал багровый туман, я превратился в стоячий труп. Ни еды, ни отдыха, ни передышки. Мне только силой влили в рот глоток какого-то средства, прогоняющего сон. Вопросы. Вопросы. Вопросы. Семьдесят два часа, и больше я ничего не видел и не слышал. Вопросы, свет, боль, все потухло и навалилась тьма.
       Не знаю, сколько прошло времени, когда ко мне вернулось заполненное болью сознание. Я навзничь лежал на холодном мокром полу вонючей камеры. Каждое движение давалось с невыносимой болью, тело пронизывала сырость, а позвоночник словно был сделан из осколков стекла. Ни один звук не давал знать, есть ли кто живой, ни один проблеск света не позволял отличить день от ночи. Не было ничего, только вечная боль, голод и жажда. Наконец мелькнул тусклый свет, и охранник швырнул на пол тарелку с едой. Рядом плюхнулась жестянка воды. Дверь захлопнулась, и снова я остался в темноте наедине с моими мыслями.
       Много позже охранники появились снова, и меня потащили - кстати, я не мог писать - в комнату для допросов. Сидя там, я должен был письменно изложить свою историю. Пять дней происходило одно и то же. Меня приводили в комнату, давали огрызок карандаша и бумагу и велели написать о себе все. Еще три недели я провел в своей камере, медленно приходя в себя.
       Потом меня отвели в комнату, где поставили перед тремя высокими начальниками. Один переглянулся с остальными, посмотрел в бумагу, которую держал в руках, и сказал мне, что некие влиятельные лица подтвердили, что я оказывал помощь людям во Владивостоке. Один даже заявил, что я помог его дочери бежать из японского концлагеря.
       - Вас освободят, - сказал начальник, - и отвезут в Стрый, на польскую границу. Туда едет группа наших людей, вы поедете вместе с ними.
       Снова я в камере - на этот раз получше, - пока мои силы не восстановились настолько, чтобы я мог выдержать переезд. И наконец я вышел из ворот Лубянской тюрьмы в Москве, чтобы продолжить путь на Запад.
      

Глава 2 Мой Путь		Глава 4 В Стране Золотого Света и на Земле